Приговор Михаилу Косенко продолжает традиции карательной психиатрии

3 октября организация Amnesty International признала Михаила Косенко узником совести. Через пять дней судья Замоскворецкого суда Людмила Москаленко признала Косенко виновным и отправила на принудительное лечение. Такой приговор стал возможен благодаря заключению комиссии судебно-психиатрических экспертов Государственного научного центра социальной и судебной психиатрии им. В.П. Сербского от 24 июля 2012 года.

Вот фамилии экспертов. Запомните их:
Осколкова С.Н., стаж 32 года, доктор медицинских наук, профессор;
Ушакова И.М., стаж 25 лет, психиатр, судебно-психиатрический эксперт, кандидат медицинских наук;
Цветаева М.А., стаж 8 лет, психиатр, судебно-психиатрический эксперт.

Эти психиатры продолжили традиции карательной психиатрии, которую использовали для преследования инакомыслящих в советское время.

Вот что сам Михаил Косенко рассказал о том, как его обследовали в Научном центре им. Сербского: «Какая-то женщина спросила, какие у меня симптомы. Я отказался отвечать. Она сказала, что если я не буду говорить, то меня признают невменяемым. Когда я стал рассказывать, эта женщина заявила, что я склонен к диссимуляции (сознательное сокрытие, к примеру, признаков болезни. — The New Times)».

Психиатр Юрий Савенко, глава Независимой психиатрической ассоциации России, объяснил, что эксперты из Института Сербского сознательно утяжелили Михаилу Косенко диагноз на основании короткого общения с ним, так называемой «пятиминутки». Почему они это сделали? Известно, что Институт имени Сербского тесно сотрудничает со следствием. А когда адвокаты Косенко попросили суд назначить повторную судебно-психиатрическую экспертизу, им в этом было отказано. Профессор Савенко удивлен, что, вынося свое заключение, эксперты из Института Сербского не обратили внимание на то, что Михаил в течение 12 лет наблюдался у врача-психиатра в диспансере и этот врач не считал, что пациент нуждается в госптализации или представляет опасность для общества.

Адвокат Михаила Дмитрий Айвазян сказал, что часто эксперты, подписывающие заключение, «подмахивают его», даже не пообщавшись с пациентом.

В ближайшие дни Михаил Косенко подаст апелляционную жалобу в Мосгорсуд, и если тот подтвердит приговор Замоскворецкого суда, то Косенко отправят на лечение в психиатрическую тюремную больницу общего типа. О таких больницах рассказывают ужасы, говорят, что там больных глушат галоперидолом, запрещенным во многих странах. Чем Косенко будут лечить в этой больнице, доподлинно неизвестно. Общественных наблюдателей, которые посещают тюрьмы, туда не допускают. От правозащитников известно, что сейчас в психиатрическом отделении СИЗО «Бутырка» Михаила галоперидолом не лечат, ему дают нейролептики и нормалитики. Его регулярно посещают члены ОНК Москвы, а когда его вывозили на суд, с ним общалась сестра, и если бы ему давали сильные лекарства, сестра и адвокаты обратили бы на это внимание. Но надо понимать: на принудительном лечении Косенко окажется в большей изоляции, чем в СИЗО, и посещать его сможет только сестра.

Председатель Независимой психиатрической ассоциации Юрий Савенко обещает, что будет контролировать лечение Косенко в этой больнице, и очень надеется, что через год психиатры могут пересмотреть решение экспертов из Института Сербского и выписать Михаила домой.

Надежда очень хрупкая.

Во всяком случае, признание Косенко невменяемым — само по себе страшный сигнал обществу.

Сигнал зловещий.

Всех, кто читал последнее слово Михаила Косенко, потрясло, что этот человек, которого признали невменяемым, так точно и ясно выражает свои мысли.

— Вы сами писали этот текст? — спросила я Михаила, когда встретилась с ним накануне приговора.
- Да, конечно, сам, — удивился Михаил. — А кто же еще?
- Пишите, у вас хорошо получается, описывайте все, что с вами происходит.

Михаил пообещал.

Зоя Светова, The New Times

Улица начинается со здания суда и заканчивается нарядным жилым комплексом «Шуваловский». Или наоборот. Смотря с какой стороны ехать. Я ехала со стороны суда. С телекамерами не пускают, а пришедших с пустыми руками пускают по одному, выдерживая на холоде минут пятнадцать.

На первом этаже пахнет столовкой. На третьем этаже у зала №303 ждут начала заседания. Людей много, если пересчитать на два коридора, холл и четыре скамейки, но совсем немного, если брать в масштабах Болотной.

Чтобы сориентироваться, что тут и как, надо у кого-то спросить, приблизиться. А хочется уйти обратно к лифтам, сесть в машину и уехать отсюда в сторону «Шуваловского».

Но я иду к одной из женщин. Ее зовут Мила. Она не родственница подсудимых и не подруга. Она ходит сюда с начала процесса. У них тут своя компания. Одна из женщин, живущая за 60 км от Москвы, оставляет свою мать, у которой «Альцгеймер», и едет сюда. Мила не была 6 мая на Болотной, но была на Болотной раньше, 10 декабря, и потом ходила на митинги. На суд они ходят три раза в неделю. Есть что-то странное в нашем разговоре. Как будто я изучаю Милу с научными целями. Или себя, которая на заседания не ходит, используя Милу как диагностический прибор. Черт знает что.

В центре стоит молодой человек в лиловом свитере — на рукавах замятины, свитер не отглажен — это Николай Кавказский, один из обвиняемых (после разговора с Милой я начинаю ориентироваться в людях). Девушка в коротком вязаном платье (Танечка, потом я узнаю, что это Танечка — жена Алексея Полиховича, они поженились, когда он уже сидел в тюрьме) протягивает ему пакет с едой:

— Кормить Кавказ, кормить!
Тот вроде отказывается.
— Это шутка, — говорит Танечка. Но они и так все улыбаются.
— Потребности одного человека не могут быть удовлетворены за счет потребностей другого человека. Надо, чтобы человек понял — если он будет удовлетворять потребности за счет других, то другие будут удовлетворять свои потребности за счет него, — говорит Кавказский.
— Рациональный подход может быть ошибочным. Если я не чувствую голода, я не смогу понять голод другого человека, — отвечает ему юноша с бородкой. — Тут мы приходим к понятиям добра и зла. Нам навязывают оценку того, что есть добро, а что есть зло.

В коридоре слева от лифтов трое мужчин едят яблоки. Они пришли на другое заседание, неполитическое. Сотрудник центра «Э», которого я никогда не видела, но тут же вычислила, стоит у дверей зала 303 и болтает с приставами. Вид у него залихватский. Прошел уже час после обещанного в 13.00 начала, но ничего не происходит. Анна Борко из Комитета 6 мая узнает меня. По фейсбуку. Знакомит с мужем, который защитник в процессе. И тут же посвящает в семейные дела 6 мая: «У нас тут братство кольца». Она улыбается.

Женщина в траурном кружевном платке — мама Андрея Барабанова. Ее мать, бабушка Барабанова недавно умерла.

— И не отпустили на похороны?
— Конечно. Но не к матери, как Мишу Косенко, а к бабушке. К бабушке все равно бы не отпустили, она не считается близким родственником.

Маша Рябикова — двукратная чемпионка мира по скайсерфингу, у нее тысячи прыжков с парашютом — ходит на все заседания. Девушка в серой холщовой куртке, с капюшоном, натянутым на голову, оборачивается, улыбается. И рассказывает мне об акции в поддержку молодоженов-заключенных «Любовь побеждает», которая в итоге не удалась, потому что надо было, конечно, действовать иначе. Нельзя было сначала объявлять, а потом разворачивать плакат. Надо было наоборот.

— У Леонида Ковязина теща из дворянского вятского рода. Она приехала поддерживать его еще до того, как дети поженились. А ее дочь, Женя, в театре играет. Она кукловод.

Я оглядываюсь на женщину в белой куртке и молоденькую девушку в длинной юбке. Девочки здесь все очень юные. Женя говорит, что, если Леню отправят на поселение, то она сможет работать в школе, поедет вместе с ним. Звучит это, конечно, слишком литературно. Слишком очевидные ассоциации.

Саша Духанина родилась на Кипре. Родители там жили. Мать и сейчас там живет, поэтому не может приезжать. Духанину я узнала сразу. У нее татуировки и заколки с розочками. И косички, которые я не умею плести — такие интегрированные, как часть прически. Духанина во время процесса вышла замуж. Они были едва знакомы. Но он стоял под окнами, с цветами. Она же под домашним арестом. И выстоял. Чтобы она жила с ним, ему надо было прописать ее в свою квартиру.

— И теперь ее домашний арест у него в квартире?
— Да. А вот там в камуфляже конвойный Саши.

Парень с незлым лицом стоит недалеко от Духаниной. Кажется, что они могли бы подружиться при других обстоятельствах. Черт знает что.

От этих нежных подробностей чужих биографий, занимающих все время ожидания, расслабляешься. Невозможно быть злой.

Я рассматриваю людей в черном, с надписями «Полиция» на спине. Семья обвиняемых по «болотному» — это мне понятно. Но и люди в форме, которые тут вместе с ними, у лифтов, у дверей, — они мне понятны тоже.

— Могут их амнистировать? Говорят вроде, что амнистируют?
— Мы надеемся. И хорошо, что амнистия не предполагает признания вины.

Наконец, все меняется. Люди в форме образуют коридор, тесня нас к стенам. Сейчас поведут подсудимых, тех, кого привозят сюда из СИЗО. Появляется черная собака.

— Все отошли, освободили проход!
— Я очень опасный преступник, почему же вы ко мне спиной?! — задирает приставов Маша Баронова, одна из тех фигурантов «болотного дела», кто на свободе. — Молодой человек, а вы очень симпатичный!
— Девка замуж хочет, — то ли огрызается, то ли заигрывает парень в форме.
— Да, конечно. Ходила, ходила на митинги и вот.
— Не на те митинги ходила, — комментирует кто-то из шеренги. Или как это по-научному, цепь?
— А когда судили лимоновцев, то их водили в наручниках, скрепленных цепью, ты знаешь? — кричит мне Баронова.
— Нет. Как кандальников.

И я не знала. И не интересовалась. Тогда никто не интересовался. По цепи идут две девушки в коротких форменных юбках. На вид им около тридцати или даже меньше.

— Прокурорши, — поясняет Баронова.

Довольно трудно принять всерьез то обстоятельство, что эти девушки, которые младше меня, могут обвинять. Что они и есть часть правосудия, так?

Я подсчитываю: на сто с лишним человек гражданских, которые стоят перед залом суда, приходится человек пятьдесят в форме. И это кажется бессмысленным до того момента, пока в дверях не появляются подсудимые, сцепленные наручниками со своими стражниками. Им хлопают. Я ожидала этого, но глаза все равно щиплет, когда смотришь на мам, которые хлопают своим детям. Их уводят в зал. Потом туда заходят подсудимые, которые на свободе, — Духанина, Кавказский и Баронова. Потом — адвокаты. Потом пресса. Обвиняемые уже в клетке. Черная собака у клетки. Она тяжело дышит.

Пресс-секретарь суда тоже незлой, объясняет, почему зал не может вместить всех. Немного раздраженный: «А если пять тысяч человек придут?» Не придут.

Потом заходят родственники. Потом все встают. Потом я вижу судью Никишину за столом под гербом. С момента, когда я сюда приехала, прошло уже два часа двадцать минут. Потом выясняется, что некоторых подсудимых не кормили с семи утра. И они просят о перерыве на обед. Судья советует адвокату Муртазину, который тоже просит о перерыве, завтракать с утра и закрыть рот. Потом объявляют перерыв. Зал покидают в обратном порядке. Сначала пресса и родственники. Потом адвокаты. Потом подсудимые.

Обед — это я понимаю, это из нормальной жизни. На первом этаже уже почти не пахнет едой. Буфет чистый, опрятный. Но осталась только рыба по-ленинградски. Я рассматриваю эту рыбу в тарелке, из которой ест молодой мужчина, следователь или пристав. Передо мной в очереди девушка, она долго выбирает шоколадку к чаю. За мной встает адвокат Клювгант.

— Рыбу, наверное, по-ленинградски? — тяну я.
— Давайте в темпе «бистро», вы же понимаете, где находитесь! — торопит Клювгант.
— Я понимаю, — отвечаю я. Но все равно заказываю рыбу по-ленинградски, как будто я и правда хочу есть. Клювгант, кстати, тоже ее заказывает. Есть все равно больше нечего. Участники процесса по «болотному» заполняют буфет. Адвокаты, Маша Рябикова, Аня Борко, родственники, пресса.

Крепкие мужчины, которые обедают за соседним столом, оказываются в меньшинстве. На столе у них компот. Из этого я делаю вывод, что они местные. Я-то не догадалась спросить про компот. Бароновой приносят котлету с рисом. Надо было рыбу с рисом. Мне приходит в голову идиотская мысль, что Баронова сориентировалась в меню так быстро, потому что она тоже внутри процесса. Опытная в плане суда. Черт знает, что приходит мне в голову. Баронова бежит в зал — вдруг уже начинается заседание, но я решила прикончить рыбу по-ленинградски. И еще сходить в туалет. Он общий. И вонючий. В раковине моет чашку человек в форме. У них что, нет своего туалета? Почему это меня интересует?

Потом мы опять ждем. Опять выстраивается цепь из людей в форме. Нет, именно в этот момент Баронова рассказывает про кандалы для лимоновцев, я перепутала. Сопит черная собака. Потом я опять сижу в зале. Обвиняемый Акименков заявляет, что в перерыве его ударил человек, который водит собаку. Заявление не рассматривается. Появляется потерпевший, сотрудник ОМОНа Алексей Зелянин, в жилете с капюшоном и свитере. Допрос Зелянина длится несколько часов. В зале жарко. Зелянин говорит очень тихо. Рядом шумно сопит собака, и чтобы что-то расслышать, я зачем-то сворачиваю волосы в жгут. Как будто это поможет.

Обвиняемые сидят в клетке очень далеко от меня. Адвокаты тоже. С моей галерки я вижу только судью Никишину. На скамейке позади меня спит оперативник из центра «Э». Но те, кто охраняют выход из зала, слушают внимательно. Зелянин плохо знает Болотную. Вообще не знает. Он говорит, что видел девушку на митинге, которая кидалась бутылками и камнями. Есть ли эта девушка в зале? Зелянин показывает на Духанину. Духанина делает движение, как будто хочет отодвинуться. Адвокат протестует против такой процедуры опознания. Возражения не принимаются. Сквозь сопение собаки иногда что-то удается расслышать. Какими бутылками? Пластиковыми. Сколько было бутылок? Собака сопит, я не слышу. Полная или пустая? Он не видел, чтобы полная. Сколько было камней? Два. Вы видели, чтобы их кидала эта девушка? Нет. Каков был размер вашей гематомы? Семь на семь сантиметров. Видели ли вы 6 мая 2012 года граждан, идущих по улице Серафимовича? Вопрос почему-то снимается. Или я отвлеклась на собаку? Видели ли вы граждан, идущих по улице Серафимовича с лозунгами «На Кремль»? Нет. Когда-нибудь и это заканчивается. Баронова пулей вылетает из зала. У нее сегодня премьера программы на «Дожде», она опаздывает.

Мама Андрея Барабанова в черном платке кричит девушкам-прокурорам: «У вас нет совести!» Цепь. Выводят обвиняемых. Им аплодируют.

— Если вы будете писать, напишите, что Кривов голодает! — подходит ко мне коллега, кажется, из «Новой газеты», когда мы уже на улице. — Понимаете, они же нарушают. Они дают протокол заседания на пятый день! — говорит защитник Мохнаткин.

И я вдруг говорю:
— Не знаю, получится ли написать. У меня же не информационный текст.

Черт знает, что я говорю.

Я еду в сторону «Шуваловского», по тротуару идут Духанина с компанией, что-то жуют. Холодно. А они, как и я в двадцать лет, легко одеты. Надо бы предложить подвезти, но я проезжаю мимо. Неловко как-то, да?

Наталья Осс. Газета.ru

Басманный суд продлил арест обвиняемому по «Болотному делу» антифашисту Алексею Гаскарову

Басманный суд Москвы во вторник продлил до 6 февраля срок ареста левому политику Алексею Гаскарову, которого следствие считает участником «массовых беспорядков» на Болотной площади 6 мая 2012 года. Гаскарову было предъявлено обвинение по части 2 статьи 212 УК (участие в массовых беспорядках) и части 1 статьи 318 УК (применение насилия к представителю власти).

6 февраля — дата, до которой сейчас официально продлен срок следствия по событиям на Болотной площади. Ранее на этой неделе суд продлил арест остальным обвиняемым по делу, чьи дела еще не переданы в суд. Илья Гущин, Александр Марголин, Дмитрий Рукавишников, Сергей Удальцов и Леонид Развозжаев также останутся в СИЗО до 6 февраля.

Еще одна обвиняемая — пенсионерка Елизавета Кохтарева — находится под подпиской о невыезде. Дело Удальцова и Развозжаева, которых следствие обвиняет в организации «массовых беспорядков» (часть 1 статьи 212 УК), выделено в отдельное производство.

Сегодня в Басманном суде следователь Алексей Чистяков попросил продлить арест Гаскарова еще на четыре месяца, поскольку следствием установлено, что Гаскаров «применил насилие» в отношении бойца 2-го оперативного полка полиции ГУ МВД Москвы Игоря Ибатулина и военнослужащего по фамилии Булычев.

«Гаскаров совершил данное преступление, не считаясь с общественными нормами морали, в присутствии значительного количества людей, используя численное и физическое превосходство, показывая явное пренебрежение к представителям власти, при этом его роль в этом была особо активной и наиболее агрессивной», — зачитывал следователь Чистяков.

По мнению следователя, Алексей Гаскаров может скрыться, поскольку до задержания он «по месту регистрации не проживал, вел скрытный образ жизни, ночевал по различным адресам, использовал различные приемы конспирации». А поэтому он должен находиться в СИЗО.

Во время заседания защитник Алексея Гаскарова Светлана Сидоркина попросила суд приобщить к делу характеристики от газеты «Жуковские вести» и Жуковского народного совета, а также скриншоты видеозаписи из материалов дела. На этих кадрах видно, как сотрудник полиции ногой бьет в лицо лежащему на земле Гаскарову.

Прокурор Карасев и следователь Чистяков были не против приобщения к делу характеристик, но категорически возражали против раскадровки видео.

«Действия сотрудников правоохранительных органов не являются предметом данного судебного разбирательства», — сказал следователь Чистяков.

Судья Артур Карпов, мужчина с голым черепом, согласился с их доводами, и приобщать изображения не стал.

— А почему это вы ограниченно годным признаны? — вдруг отвлекся от скучного перелистывания материалов дела судья Карпов.

— По медицинским показаниям, я уже не помню, по каким точно, — ответил ему Гаскаров.

— Как это не помните, все помнят, в связи с чем в армию не пошли, а вы не помните.

— Это было десять лет назад… Это со зрением было связано, с внутричерепным давлением, еще что-то. Но сейчас просто…

— Уже все прошло? А когда прошло, до 28 лет?

— Не отслеживал.

— Не отслеживал… А надо было бы послужить родине, — проворчал судья.

— Я не против заменить меру пресечения на службу в армии, — засмеялся подсудимый.

— На журналистскую деятельность? — после характеристики из газеты «Жуковские вести» судья Карпов почему-то решил, что Гаскаров там работает. — Послужить-то надо. Журналистом может стать каждый, а вот послужить родине, наверное, не каждый. Почему сразу «заменить»-то? Послужить, говорю, родине-то надо!

— В Дагестане вон очередь стоит, в армии послужить, — не унимался судья, — Журналисткой деятельностью несложно заниматься: вставать, когда хочу, ложиться, когда хочу, на работу ходить, когда хочу…

После эмоциональной вспышки адвокат Гаскарова Светлана Сидоркина попросила изменить меру пресечения на не связанную с лишением свободы — домашний арест или залог.

— Да, я считаю, что такая ситуация возможна», — улыбнулся Гаскаров вопросу судьи о его отношения к этому ходатайству.

Прокурор Карасев и следователь Чистяков категорично заявили, что только в условиях СИЗО можно обеспечить беспрепятственный ход следствия. Судья Карпов и здесь согласился с обвинением, а после перерыва вынес решение о продлении ареста Гаскарова до 6 февраля.

Во время выступления Алексея Гаскарова, возражавшего против ареста, следователь Чистяков сидел неподвижно, замерев и сложив перед собой руки, как сфинкс.

«Русская планета» публикует речь Алексея Гаскарова в Басманном суде:

Я не согласен с продлением ареста и хотел обратить внимание на следующие вещи. Во-первых, мне инкриминируются статьи 212 и 318. Одна из них относится к категории статей средней тяжести, по которым срок содержания под стражей не может превышать шесть месяцев. Статья 212 — «участие в массовых беспорядках» — предполагает более строгие санкции, до года. У меня есть постановление о привлечении меня в качестве обвиняемого от 28 апреля. Другого постановления сейчас нет. Согласно этому постановлению, следует, что те действия, которые следователь перечислял, они были квалифицированы им именно по статье 318.

Так как срок продления, о котором просит сейчас следователь, достигает уже девяти месяцев, то есть превышает установленный законом срок в шесть месяцев, я не согласен с этим продлением.

Что касается статьи 212, то я хотел бы вернуться к вопросу об обоснованности привлечения меня в принципе по этой статье. Потому что даже если опираться на это постановление из материалов уголовного дела, то из него следует, что меня обвиняют в участии в массовых беспорядках. При этом, если посмотреть на саму статью 212, то там говорится о том, что этой статье соответствуют массовые беспорядки, которые сопровождались насилием, погромами, поджогами, вооруженным сопротивлением сотрудникам полиции, применением огнестрельного оружия — и много разных других признаков.

Еще в Уголовном кодексе есть статья 8, в которой четко сказано, что какое-либо деяние может быть квалифицировано как преступное, если оно полностью соответствует той или иной статье кодекса. Соответственно, уже в самом постановлении о привлечении меня в качестве обвиняемого указаны не все признаки, которые указаны в статье 212. В статье же не сказано, что достаточно, чтобы был только один признак или только половина. Должны быть все признаки.

Более того, следствие считает, что там были насилие, поджоги и погромы — вот поджоги и погромы мне в принципе не вменяются. Мне вменяется только насилие по отношению к сотрудникам полиции. Но эти действия уже квалифицированы по 318 статье, и непонятно, почему одно и то же действие из одного состава переходит в другой состав.

С другой стороны, если посмотреть на логику статьи о массовых беспорядках, то там указывается, действительно, что сопротивление сотрудникам полиции является квалифицирующим признаком — но там указано, что это должно быть вооруженное сопротивление. А в том составе, который вменяют мне, ничего не указано, что мной применялось оружие или предметы, которые могут быть использованы как оружие…

И я прошу суд обратить внимание на это постановление, потому что именно на его основе принимается решение о продлении или изменении меры пресечения.

И это постановление, и те материалы, которые есть в этом деле уголовном — там есть разные показания, но все они касаются только статьи 318, они не касаются статьи 212. Там четко не перечислено, какие именно мои действия могли бы быть квалифицированы по этой статье.

Более того, почему мы хотели приобщить эти фотографии (с избиением Гаскарова ОМОНом 6 мая. — РП)? Они просто свидетельствуют о том, что ситуация была очень неоднозначная. Нельзя сказать, что… логика постановления составлена таким образом, что если ты видишь сотрудника полиции в форме, то по-любому он находится в законных рамках и не может совершать ничего противоправного. И приобщая эти фотографии, мы хотим показать, что ситуация была неоднозначной.

И действия, которые там совершались — я даже не отрицаю, что я там одного сотрудника потащил за ногу, другого за руку. Но все эти действия могут находиться только в рамках статьи 318… И поэтому я прошу суд не продлять мне меру пресечения больше, чем на шесть месяцев.

У меня всё.

Егор Сковорода, Русская планета

Сегодня в ходе прений гособвинитель потребовал направить Михаила Косенко, обвиняемого в участии в массовых беспорядках на Болотной площади 6 мая, на принудительное лечение. Защитники Косенко настаивают на прекращении дела, считая, что в действиях Михаила нет состава вменяемых ему преступлений.

Приговор будет оглашен в 8 октября в 14.00 в Замоскворецком суде.

Приводим последнее слово Михаила Косенко, который, напомним, согласно экспертизе, был признан невменяемым.

— Самая большая ценность в стране — это свобода. Именно этого большинство населения нашей страны в той или иной степени лишено. В первую очередь это касается заключенных. Огромное количество людей в тюрьмах и лагерях сидит ни за что, и никто им не поможет… И те, кто сидит за совершенное преступление, не заслуживают тех условий. Как говорят сами заключенные, никто не смог восстановиться после заключения. Тяжело положение психически больных в заключении, самое тяжелое для них — галоперидол, запрещенный препарат. От него побочные эффекты и много смертных случаев, он вызывает мышечные судороги и скованность, ощущается боль.

Наш народ привык страдать, в России строится восточная модель общества — несвобода в обмен на сытую жизнь. Власть строит свою пропаганду на материальных показателях: потраченных деньгах и их результатах. Не в деньгах счастье — древняя мысль, хотя и оспариваемая сейчас. Счастье — в свободе людей. Есть множество стран, где материальный уровень ниже, чем в России, но уровень удовлетворенности жизнью значительно лучше. Наш народ привык жить бедно, и ему незначительный достаток кажется значительным достижением.

Свобода — это независимость от зла. Реальные возможности… У нашей страны огромные возможности и для их реализации нужны свободы разного рода, а их нет или они ограничены. Свобода средств массовой информации… Главное из них — телевидение, и на нем существует цензура, которая запрещена.

Власть навязывает журналистам на телевидении свою стратегию. И поэтому для оппозиции пикеты, митинги, шествия столь важны. И на этом поле власть решила побороться с оппозицией. Митинги и шествия, организуемые властью, не производят впечатления и власть пошла путем создания всевозможных помех. Власть решила, что это она определяет место проведения митингов, хотя в законе сказано противоположное. Оппозиция хочет провести митинг на одной площади, а власть навязывает другую. Наше общество, привыкшее к нарушениям закона, это не сильно волнует. Затем власть использует создание помех, неудобств, моральное давление, стремясь сделать митинг неэффективным, ограничивать площадь проведения митинга, как это было 6 мая 2012 года.

Резко ограничив площадь проведения митинга, в отличие от согласованной, незаконные свои требования власти считали законом. Потому что власть думает, что закон — это она и есть. Когда в давке несколько десятков человек прорвали оцепление, власть решила, что теперь она вправе разогнать несколько десятков тысяч человек, пришедших на митинг. Власть своей тактикой, действиями политически мотивированными, постоянно вызывала раздражение людей, которые давали отпор незаконным действиям. Власть нарушает закон, а когда получает отпор, строит из себя законника со своей 318-й статьей (применение насилия в отношении представителя власти — прим. ред.). Омоновцы воспринимали демонстрантов как своих врагов, значит их предварительно так настроили, жестко действовать, жестко реагировать. Представителями закона омоновцы на Болотной площади явно не являлись. Действия омоновцев на Болотной площади были политически мотивированы их начальством. Это было политическое противоборство. Демонстранты шли с протестом против несправедливых выборов… Требование справедливых выборов — самое справедливое требование. Власть против честных справедливых выборов, потому что тогда она уйдет. Власть состоит в значительной мере из некомпетентных людей, из людей, нарушающих закон. Нужна ротация власти, а не вечное пребывание единственного режима. С нынешнем режимом России не справиться с серьезными задачами, которые в будущем будут неизбежны.

Огромные усилия, которые порой демонстрирует власть, в сочетании с низкой эффективностью приводят к результатам значительно меньшим, чем могли бы быть. За всю историю нашей страны власть ни разу не передавалась оппозиции по закону. У нынешней власти много антирекордов: самое высокое потребление в мире героина, то же самое с алкоголем. И такая власть компетентна? Она должна оставаться вечно? Люди, которые против нее протестуют, не правы?

Часто сторонники власти говорят, что больше страной управлять некому. Это сомнительно. В России бездна талантливых и волевых людей и пройти во власть они могут только при честных и справедливых выборах. Я хочу поблагодарить всех, кто меня поддерживал, адвокатов, сестру, всех, кто приходил на эти заседания. Что касается моей вменяемости, то прошу суд считать меня вменяемым.

Юлия Полухина. Новая Газета.