12 ноября президенту Владимиру Путину было передано письмо от родственников «болотных узников». Они выразили надежду, что «болотники» будут амнистированы, напомнив, что сам Путин в сентябре этого года намекнул на такую возможность.

Плавно сменяют друг друга сезоны и годы, а в «Болотном деле» все неизменно. Из месяца в месяц: одни и те же «свидетели» и «потерпевшие», которые излагают одно и то же вранье, и кажется, что невозможно уже написать что-либо новое о происходящем в зале суда. Впрочем, периодически меняется сам зал.

За прошедший месяц изменился и график судебных заседаний. Теперь это четыре дня в неделю. По-прежнему идет только стадия предоставления доказательств со стороны обвинения, и есть все основания подозревать, что, когда она кончится, стороне защиты не дадут столько же времени предоставлять свои доказательства. Но даже если бы и дали подсудимым это время — процесс бы просто превратился в еще более изощренное наказание.

Сергей Кривов вот уже 57 дней держит голодовку и требует соблюдать его права. Его общественному защитнику не выдают протоколы судебных заседаний. Сергей уже не встает с места в клетке, редко говорит, но собирается идти до конца. Но, к сожалению, его представление о том, что происходит снаружи, сильно искажено. Привлечь внимание людей к истории «Болотного дела», кажется, не под силу даже Алексею Навальному, несмотря на то что неделю назад его команда создала проект, который должен помочь в распространении информации об истории дела («Расскажем об узниках «Болотного дела», www.6may.fbk.info. — The New Times).

Общественная организация «Росузник», осуществляющая юридическую помощь фигурантам «Болотного дела», на прошлой неделе вообще заявила, что Александр Долматов, покончивший с собой в Нидерландах в связи с отказом в предоставлении политического убежища, не имеет никакого отношения к «Болотному делу». Тут можно было бы злобно добавить, что «мы запомним», но что здесь запоминать? Ответ «Росузника», который отказался предоставить адвокатов нацболам, закидавшим помидорами короля Нидерландов за смерть Долматова, вызван банальной человеческой усталостью. Уже нечего и некому запоминать. И говорить уже тоже можно что угодно в любую сторону.

Здоровье уже подорвано даже у меня — началась язвенная болезнь, хотя я ни дня не сидела в СИЗО. Желание бороться за что-либо и пытаться разбудить чью-то совесть исчезло совсем. Больше нет сил.

Последним из интересных свидетелей у нас был инструктор 2-го ОПП Александр Вячеславович Носов. Именно он получил приказ выставить оцепление вокруг сквера на Болотной площади. Кто отдавал приказ, он не помнит и фамилии не называет, но помнит точное число бойцов, которые участвовали в оцеплении, — 690. Александр Вячеславович совсем не врал. Он просто покрывал полковников Здоренко и Дейниченко. И уже нет никаких сил хотя бы спросить, не стыдно ли ему. Никому не стыдно, а главное — некому стыдить.

Приходил к нам и представитель владельцев биотуалетов, которые были повреждены в ходе событий 6 мая. Адвокат Вадим Клювгант грустно заметил, что за свои 55 лет он никогда еще не тратил столько времени на обсуждение этих стратегически важных объектов. И с радостью не обсуждал бы еще столько же.

Против Ярослава Белоусова на этой неделе давал показания боец 2-го ОПП Филиппов. Господин Филиппов ничего не помнил на первом допросе в Следственном комитете, в том числе и то, что получил дополнительные травмы, а на втором допросе вдруг все начал вспоминать. Его понять можно, я бы ради квартиры тоже улучшила себе память. Доказать противоречия в показаниях «потерпевшего» адвокатам Белоусова не удалось. Судья Никишина отклонила все ключевые вопросы и ходатайство об оглашении показаний, данных потерпевшим Филипповым в СК, как не имеющие отношения к предмету доказывания.

Против меня давал показания солдат-срочник из дивизии Дзержинского Иван Иванович Лозницкий. Ивану Ивановичу двадцать лет, и к сожалению, у него нет ни памяти, ни совести. Он не помнит ни женщины, потерявшей сознание от давки, которую он со своими коллегами устроил, ни слезоточивого газа, ни даже деталей из смонтированного видео, на котором я оказалась. Он решил помнить только детали, касающиеся персонально меня. И это не вызывает уже никаких эмоций.

Здоровье ко мне все равно не вернется, и хочется только, чтобы живот прекратил болеть и можно было опять есть. Это очень странно, но в итоге к шестому месяцу бессмысленного судебного процесса исчезло базовое человеческое чувство. Уже никому не хочется мстить. Уже все равно.

Мария Баронова. The New Times.

«Болотный процесс» стал абсолютной формальностью. Свидетелей не слышно, адвокатов не слушают, конвойных псов жалко, а подсудимых превратили в реквизит. И даже прокурор — непричесанная.

«Болотный процесс» не зря спрятали из Мосгорсуда, где он собирал и публику, и привлекал медийное внимание, — в Никулинский, до которого ни дойти, ни доехать. Процесс оказался опасен тем, кто его затеял, своей публичностью, — и его потребовалось закончить. И закончить быстро — судья Никишина перешла на четырехдневный режим работы.

Сергей Кривов, который голодает уже больше 60 дней (только чай каркаде), пробует заявить ходатайство. Судья: «Потом», «Не сейчас» или просто: «Кривов, сядьте!»

Нет такой возможности и у других — подсудимые в «аквариуме» просто спят, иногда ложась на скамьи, — их будят, чтобы услышать дежурный отзыв на судейский вопрос: «Не возражаю».

Владимир Акименков: «Ваша честь! Вчера нас доставили в СИЗО в полвторого ночи, а подняли рано утром. Мы ехали в СИЗО практически стоя почти два часа. Мы лишены восьмичасового сна, мы не можем участвовать в четырехдневном процессе. Мы не только не можем готовиться, мы не понимаем даже, что говорят свидетели».

Судья Никишина сообщила по этому поводу, что ускориться пришлось, потому что «злоупотребляют» защитники. То есть, насколько можно понять, потому что адвокаты задают вопросы и заявляют ходатайства.

В пять часов вечера встает Андрей Барабанов:

— Ваша честь, мы сегодня не кушали.

— А чем вы до часу дня занимались? — улыбается судья Никишина. «Ну, вообще-то ехали в автозаке», — хочется ей ответить.

— Нам не давали кипятка.

Судья вздыхает, но все равно откладывает перерыв, чтобы выслушать полицейскую девушку, путано рассказывающую об утраченных 6 мая дубинках и бронежилетах.

Собаку, сидящую у клетки, уводят кормить — конвойные делают характерные движения воображаемой ложкой. Для этого ходатайств не нужно. Приставы могут выйти — и даже по малой нужде. Участники процесса — нет.

В один из дней спасает всех опять Барабанов: заявив с обаятельной улыбкой, что ему выйти все-таки требуется. Судья готова была отказать, но сдалась перед репликой: «Ну он может тогда и здесь это сделать, мы не против». В итоге — выигрыш 15 минут.

15 минут — это обычное время перерыва. Буфет — маленький, и даже пытаться добежать туда за это отведенное время не стоит: купить еду еще можно успеть, съесть — вряд ли.

Никулинский суд строили к Олимпиаде-80, теперь же он принимает громкий политический процесс накануне Сочи-2014. Заседания проходят в актовом зале школьного типа, где на месте сцены — трибуна судьи, а по правую ее руку — клетки с девятью подозреваемыми. До этого здесь судили нацболов, во-рвавшихся в приемную какого-то мелкого клерка из администрации президента.

За последний месяц процесс только два раза начали вовремя. Адвокаты и родственники обычно пунктуальны — чего нельзя сказать о конвое, доставляющем подсудимых.

В суде туалет — один на всех: для мужчин и женщин, адвокатов и прокуроров, конвойных и журналистов. На третьем этаже, где идет процесс, — один стол и одна скамейка. На стенах бежевый кафель, у лифта надпись: «Больше трех не входить».

Уже шесть месяцев слушается «болотное дело» в суде. Все это время гособвинение представляло доказательства. Сначала смотрели видео с приобщенными к делу комментариями следователя Гуркина, потом видео «по техническим причинам» работать перестало — вместо картинки стали озвучивать лишь описания происходящего, облеченные в форму протоколов осмотра вещественных доказательств за авторством того же следователя. Потом — несколько месяцев — допросы потерпевших и свидетелей (как правило, сотрудников полиции).

Конвойный с собакой — обязательная часть «никулинского» интерьера. Собака — это специальный ингредиент процесса, создающий дополнительное напряжение. Овчарка или ротвейлер работают посменно. Иногда они шумно зевают, пристав им чешет пузо, развеивая шерсть по залу. «Ротвейлер добрый, а овчарка и правда какая-то странная», — говорит подсудимая Саша Духанина. Она под домашним арестом, поэтому вместе со всеми ждет начала процесса в коридоре.

Собак, конечно, можно и пожалеть: их работа — сидеть или лежать на полу — бессмысленна. Но собака — это действенная сторона обвинения. Овчарка начинает лаять на каждого входящего и выходящего из зала.

Допрашивают господина Сибгатулина — представителя ООО «Экоуниверсал». Это компания, которая поставляла туалеты на Болотную площадь. Три из них 6 мая перевернули. Но среди вещдоков они не числятся. Свидетель сказал, что их утилизировали. Адвокаты требуют акты и накладные (это важно, чтобы установить точную сумму ущерба, которую могут вменить подсудимым) — свидетель мнется, что-то бурчит под нос. Его ответов не слышит никто, кроме судьи: свидетели стоят к ней лицом, к подсудимым и адвокатам — спиной или боком. Микрофонов нет, точнее, они валяются на полу, все в пыли. Можно, конечно, улучшить акустику, закрыв окна, но тогда нечем будет дышать.

Кажется, от этой бешеной гонки устали все: и приставы, и судья со своим всего лишь пятнадцатиминутным перерывом, и даже работницы буфета, который во время этих перерывов штурмуют.

К тому же процесс постоянно задерживают, виной чему, как ни странно, вовсе не адвокаты. В прошлый вторник прождали три с половиной часа, потому что конвой прибыл без оружия — пришлось менять на вооруженный. Впрочем, «болотники» — не самые опасные в здании суда. И начало заседания откладывают вновь, потому что конвой нужен на четвертом этаже — там кто-то бьется головой о стену.

Наконец-таки начинается допрос свидетеля по эпизоду Марии Бароновой. Маленький, худенький Иван Иванович Лозницкий был привезен на суд из Мурманска, будучи срочником, стоял в оцеплении и не запомнил никого, кроме Бароновой, которая «вела себя несколько странно» и «призывала к прорыву оцепления». Свидетеля отпустили с богом обратно в Мурманск — ни на один дополнительный вопрос внятно не ответил.

Допрос свидетеля Панькина, который должен разоблачить подсудимого Ковязина в разрушении туалетных кабинок. Свидетель — не омоновец, он оперуполномоченный ОВД «Якиманка». Тоже не помнит ничего, кроме того, что записано следователем в его показаниях. Опознать «своего» обвиняемого Ковязина, который спал, сняв очки, свидетель также не смог — едва не указал на Белоусова, носящего очки (вот был бы конфуз).

Адвокат Чанидзе потребовал огласить показания Панькина, данные им на следствии, — они сильно отличались от скомканных реплик в суде, — но получил категорический отказ судьи.

Никишина дважды отклонила и аналогичное ходатайство адвоката Аграновского. Пострадавшим от его клиента, Ярослава Белоусова, проходит омоновец Филиппов. Филиппову действительно досталось на Болотной, он получил травму головы, как утверждает, в результате трех ударов куском асфальта. Но и после этого он смог увидеть, как Белоусов метнул в него желтый круглый предмет, напоминающий бильярдный шар, отчего на плече, по его словам, приключилась гематома, которую надо было долго мазать мазью. Тех, кто бил его куском асфальта, установить не удалось, но подсудимый почему-то — Белоусов.

Не выдерживает защитник Александра Лиханова, теща, задает потерпевшему Филиппову вопрос: «Не испытываете ли вы угрызений совести, что из-за ваших показаний невиновный человек полтора года сидит в тюрьме?»

Повисла пауза. Ситуацию спас прокурор Смирнов, до того промолчавший весь процесс: «Это что тут еще такое происходит?» — и судья очнулась от раздумий, отклонив пусть и риторический, но вопрос. Прокурор Смирнов всегда входит в зал под охраной: он представлял гособвинение по делу о беспорядках на Манежной площади, и тогда в коридоре суда один из друзей подсудимых облил его водой. Душевная травма, видимо, не залечена.

Скандал, однако, не рассосался: адвокат Аграновский, попросив прощения у всех участников процесса, заявляет отвод судье. Никишина отложила рассмотрение этого вопроса на следующий день.

И утром следующего дня всех, кто томился в коридоре, пригласили в зал. Никишина дежурно сообщила, что отвода не будет. Только — нюанс: в зале не было подсудимых, которых традиционно не успели доставить. Собственно, эта деталь и есть основное объяснение происходящему. Подсудимые — просто реквизит, не имеющий права участвовать в решении собственной судьбы.

Доставили подсудимых только через полтора часа. И первое, что сделала судья Никишина, — объявила всем не явившимся вовремя замечание.

Процесс пошел своим чередом — подсудимые спали, так как вчера их опять доставили в СИЗО за полночь, а сегодня везли в автозаке черт знает сколько. Голодающий Кривов, изможденный, худой, с желтоватой кожей, лежал на скамейке в забытьи. Адвокаты продолжали задавать вопросы  очередному свидетелю, ответы на которые были никому не слышны, а судье — не интересны. И все это не имело никакого отношения к изможденному правосудию.

P.S. В минувшую пятницу Сергея Кривова навестила в «Матросской Тишине» член ОНК Анна Каретникова: «Он жалуется на долгую доставку в СИЗО из суда, еще на головокружение, на этой неделе у него было два обморока, один раз в конвойном помещении суда».

Юлия Полухина. Новая Газета.

В прошлом номере «Новой» была опубликована первая часть интервью с Людмилой Михайловной Алексеевой, речь в нем шла о необходимости широкой амнистии — и обязательно с акцентом на политические процессы. Сегодня — разговор о «болотном процессе», о том, чем нынешние репрессии отличаются от хрущевско-брежневской эпохи и почему фигуранты «дела 12-ти» — не меньшие герои, чем правозащитники-шестидесятники.

— Последнее время я не была на заседаниях по «болотному делу» — проблемы с давлением, но врач обещает, что я переживу этот осенний период и все-таки смогу ходить на процесс, как ходила до этого. Но я была на приговоре у Михаила Косенко, там судья была отвратительная…

— В чем разница работы следствия, которую вы наблюдаете сейчас, будучи зрителем в зале суда, с тем, что было пятьдесят лет назад, когда вы сами регулярно ходили на допросы?

— В Советском Союзе никто не судил по закону и не было никакого пиетета перед законом, но там были подзаконные акты, нам, гражданам, неведомые, а государственным чиновникам известные. Что КГБ, что следствие, что прокуратура исполняли эти свои внутренние инструкции. Я не говорю, что это хорошо, это все равно не правовое государство, но, понимаете… Вот я, рядовой гражданин, которому эти акты неизвестны, тем не менее могла, например, по поведению следователей вычислить, что у них там, в этих инструкциях, пишется: какие есть ограничения, табу, которые они не смеют преступить. У меня было два таких случая, когда я для своего спасения использовала эти подзаконные неведомые мне правила, просто-напросто просчитанные мною. А сейчас — нет никаких норм, правил, ничего не просчитаешь. И сейчас мне вряд ли удалось бы выкрутиться… Я ведь один из тех редких экземпляров активных правозащитников, которые не сидели.

— Но вам пришлось уехать из страны…

— В 1974 же году меня предупредили, что на меня заведено дело по статье 70 Уголовного кодекса СССР (антисоветская пропаганда. — Ред.), и, значит, я вот-вот сяду, если не прекращу активную деятельность. Я ничего не прекратила, но меня не посадили, а в 77-м году мы уехали. Полагаю, это мое личное везение. Очевидно, просто повезло с куратором из КГБ, который тайно мне симпатизировал. Он понимал, что спасти совсем меня не сможет, но решил, что лучше выдавить из страны, а не посадить. И сделал это тоже по-благородному… Они же прослушивали наши телефоны и, как потом я убедилась, и нашу квартиру… Представляете — какое удовольствие жить в квартире, которая 24 часа в сутки прослушивается. Неизвестно кем.

— Ну в этом отношении мало что изменилось…

— Они знали, что мой муж и сын хотят уехать, а я тяну всеми возможными способами. Вот они и сработали так, чтобы я все-таки приняла решение. Они ставили меня в такое положение, когда я понимала: вот-вот арестуют сына, который ни в чем не виноват, кроме того, что он мой сын. Сама для себя решила: меня, конечно, посадят, — ну и ладно…

Вот почему, кстати, я считаю ребят с Болотной площади героями — потому что, когда нас сажали, мы были к этому готовы. Потому что, когда ты начинал заниматься правозащитой, ты знал — рано или поздно сядешь. Не хочешь — не занимайся, живи как все, вот и все. А если у тебя шило в заду, так будь готов сесть.

И я была психологически готова, но я не была готова к тому, что арестуют сына, который, если бы вырос в другой семье, был бы благополучным научным сотрудником, а тут он, понимаете ли, сумку с книжками «Архипелаг ГУЛАГ» переносит, потому что маме тяжело, он сам понесет. Ну и если его поймают с этой сумкой — семь лет лагерей и пять лет ссылки. А мне даже повеситься нельзя, потому что надо кому-то передачу носить. Вот из-за этого и уехала.

— И все-таки, несмотря на разницу стилей в работе следователей, можете рассказать: как вы вели себя на допросе?

— 1967 год, меня вызывают на допрос. А надо сказать, что я заведомо была в проигрышном положении: моя фамилия ведь на «А», а они — бюрократы, составляют список, кого будут допрашивать, по алфавиту. Так что я всегда оказывалась среди первых. Получаю повестку и всю ночь не сплю — думаю, чего они узнали, до чего они докопались? А придешь, спрашивают: вы знаете такого-то? А я с ним и не знакома — выхожу от следователя и говорю всем: ой, ребят, это по поводу Гершовича вызывают, и все уже идут, зная ситуацию, в отличие от меня, — я-то шла в неизвестность. Но тут вызывают по Гинзбургу, а с Гинзбургом — хуже, с Гинзбургом я была действительно связана. Следователь — мне: вы разговаривали по телефону с Александром Гинзбургом и вы сказали ему то-то, а он ответил вам то-то, и так далее. Гинзбург уже арестован. Спрашиваю: с чего вы взяли, что был такой телефонный разговор? Он мне показывает машинописную распечатку: ну, банально прослушали разговор и сделали расшифровку. Я, конечно, прекрасно помню этот разговор, но прикидываюсь: а что это за бумажки такие, не понимаю? Он — ваш разговор. Я — какой разговор, ерунда какая-то… Короче говоря, валяю дурака, и следователь прекрасно это понимает: несколько раз и так мне задавал вопросы, и так, а потом со злобой комкает распечатку, кидает в корзину с мусором. Оказывается, они, как мы потом убедились, не могли использовать распечатки разговоров как документальное доказательство. Сейчас же прекрасно билинги (и не только) используют. А тогда нельзя было — надо, чтобы человек на допросе сам подтвердил факт разговора, причем два подтверждения требовалось: применительно к данному моему случаю — и я, и сам Гинзбург должны были признаться. А если мы оба говорили, что не знаем, о чем речь, то он эти распечатки и должен был выбросить в корзину, хотя и прекрасно понимал, что я, скорее всего, вру. И вот эта необходимость двух свидетелей была железным правилом, хотя ни в каких законах не записана, — но играть на этом можно было, особенно обладая актерским мастерством.

— А второе обвинение, которое вам инкриминировали?

— Второй случай касался 14-го номера «Хроники текущих событий». На одиннадцатом номере была арестована Наталья Горбаневская, и 12-й готовил кто-то другой. Я прочла и возмутилась, потому что это было плохо — что, у нас профессиональных редакторов нет? Ну и так как я тогда работала редактором в издательстве «Наука», то Ира Якир и Ира Белгородская решили попросить меня, чтобы я новый номер почистила. Позвонили, приехала к Ире Якир на квартиру, зачем они меня звали, не знала, — сказали только: приезжай чай пить, — так что понимала: значит, есть какое-то дело. Они мне и дают очередной номер «Хроники», я просидела над ним до шести утра.

После 26-го номера пошли аресты, арестовали Петю Якира (так началось «дело № 24» по «Хронике»), затем — Иру Белгородскую, и она дала показания, что мы втроем: она, Ира Якир и я — редактировали тринадцатый номер. Меня вызвали на допрос. Но я следователю говорила, что понятия не имею, о чем этот разговор: какой еще 13-й номер «Хроники»? Он: а вот Ирина Белгородская говорит то-то и то-то. Я отвечала: не верю, не может быть, она порядочная женщина и моя подруга, не могла дать такие ложные показания. Мне приносят записку: «Людочка, я даю показания». Говорю следователю: «Это — подделка». Тогда назначают очную ставку.

Тяжелый был момент: Ира с таким ужасом на меня смотрит и думает, наверное, что я ее осуждаю. Но как можно осуждать человека, которого арестовали? Кидаюсь к ней с объятиями. Нам кричат — нельзя, разойдитесь… А Ира рассказывает: «Людочка, я правда все это рассказала, потому что они обещают, что никого арестовывать не будут. Они только хотят, чтобы мы прекратили выпускать «Хронику».

А я — по лучшим рецептам Станиславского: «Ирка, ты чего, какой 13-й номер? У тебя галлюцинации, что ли?» Она смеется. Следователь злится: «Но Белгородская говорит, что данный факт был, и как вы может это объяснить?» «Тайна это для меня, — отвечаю. — Этого никогда не было, и я не знаю, почему она так говорит».

— А что же третья ваша «подельница»?

— Ира Якир тоже отказалась от всего. И знаете, чем все кончилось? Ирку выпустили, и нас двоих не посадили. Потому что им надо было, чтобы хотя бы два человека дали слабину.

А сейчас разве есть такое правило? Сейчас следователи что выдумают, то и запишут в свой протокол, несмотря на то, что все говорят: этого не было, но следователи все равно утверждают: было. Такого беспардонного вранья, как сейчас, все-таки тогда не допускали. Тогда у них все-таки были внутренние правила, которые соблюдались. Хотя все равно, конечно, тяжело было: я пришла после очной ставки, как вошла в дом, так рухнула на постель и спала часов 11 наверное. А дальше — ожидание.

— Вы сохранили отношения с теми, кто давал на вас показания?

— Слушайте, ну как я могла ее винить, когда она в тюрьме была? У меня не было злости, я ее очень жалела.

— И как на фоне диссидентов советской эпохи смотрятся современные политзаключенные?

— Ребята «болотного процесса» — герои, они удивительные люди. Меня это просто в восхищение приводит. Представьте себе: там огромная толпа, хватали кого попало. Ну и в итоге арестовали сколько-то случайных человек, за исключением Константина Лебедева, который — совершенно точно заранее засланный человек, специально приставленный к Удальцову, — негодяй какой-то. Остальные-то — все герои, включая Развозжаева: ну дал он вначале слабину, но потом-то спохватился.

— Развозжаев искренне опасался за свою жизнь, и ведь никто так и не знает, где он был, когда его похитили, в каком подвале…

— …И он понимал, что его могут убить, и даже никто знать не будет, где и когда. У меня к нему никаких претензий, наоборот, на него так давят, они мучают его больше, чем других. Ему столько досталось, и он все выдерживает.

Так вот, я продолжу. Случайно выхваченные из огромной толпы ребята оказались  как на подбор, никто не скис, не сломался. И не только они, но их родители, их девушки, их знакомые, их сослуживцы — все они потрясающие, красивые и сильные люди. Я с уважением отношусь ко всем, кто приходил на Болотную площадь, и делаю вывод из этой «нерепрезентативной выборки», устроенной СК: значит, что подавляющее большинство тех, кто приходил 6 мая, — такие же.

— И власть борется с ними сейчас, как прежде с вами.

— Голубушка моя, а когда у нас легкое-то время было. Мне 86 лет, его не было, когда я маленькая была, не было, когда я молодая была, и сейчас нет. Просто у нас такая страна, она не приспособлена для счастливых людей, но ее надо сделать такой, чтобы в ней жили счастливые люди. Вот видите: мои два сына уехали в Америку, мне от этого горько, потому что мне бы хотелось, чтобы им здесь нравилось жить.

— Сергей Кривов — один из узников «болотного дела» — голодает уже больше 50 дней, Барабанов мучился из-за проблем с глазами, но не мог заявить ходатайство, Акименков слепнет… Судья это все знает, может ли она все-таки быть человечной?

— На эти процессы определяют специальных судей, у которых все человеческое вытравлено… Ну посмотрите на эту безобразницу, которая ведет суд. Когда ей говорят: нас морят в этих «стаканах», в этих автозаках, — она отвечает, что это ее не касается. Как это тебя не касается, прости, почему нас — простых людей — это касается, а судью не касается? А собака возле клетки — это демонстрация хамства. Зачем собака, они что — опасные, эти ребята?

— Одна из мам подсудимого «болотного процесса» рассказала мне, что когда они сидели в кафе у Никулинского суда, то видели, как ребят выводят из автозака, как у них подгибаются ноги, оттого что они долго сидят в одном положении, они прищуривают глаза, потому что долго были без света, а в зал суда они заходят, улыбаясь, будто не было ничего этого с ними…

— Я на них без слез нежности, любви и восторга просто смотреть не могу. Я носила значок «Свободу узникам 6 мая», а потом у одного парня увидела «Свободу героям 6 мая» — теперь с ним хожу, он мне его подарил. Я преклоняюсь перед ними — все разные, и так принять свалившуюся на них неведомую судьбу, принять друг друга. Я вижу, что они в тюрьме духовно выросли — так же, как и Ходорковский.

Может быть, у них даже гордость появилась за то, что им такая судьба выпала. Это очень хорошо говорит не только об этих ребятах, но и о нашем обществе в целом. И я этому рада, потому что все время пишут о том, как у нас выродился народ: никаких идеалов, ничего святого… Вранье! И для меня это очень важно — потому что вообще то, что я дожила до этих больших шествий, до ребят из «болотного дела», до волонтерского движения, — значит, я не зря жизнь прожила. Потому что если бы этого не было, то, значит, мы, шестидесятники, — дураками народились и помрем, как говорится, не оставив следа. Но — видите как: получается, эта эстафета продолжается, причем эстафета не от одного человека к другому — а веером.

Юлия Полухина. Новая Газета.