Михаил Косенко, один из «узников Болотной», признан виновным в нападении на полицейского, а также в участии в массовых беспорядках. Он направлен на принудительное лечение. Следствие утверждает, что Косенко страдает параноидной шизофренией, поэтому в начале сентября суд не пустил его на похороны матери. Российские психиатры, которые внимательно следили за ходом «Болотного дела», протестуют против приговора.

Юрий Савенко, президент Независимой психиатрической ассоциации России:

Я выступал в суде по поводу заключения так называемых экспертов относительно состояния Косенко. Оно написано возмутительно небрежно, а диагноз притянут за уши.

Шизофрения делится на три совершенно разных заболевания: шизотипическое расстройство, хроническое бредовое расстройство и собственно шизофрению. В течение 12 лет Косенко наблюдался с диагнозом, который раньше у нас назывался вялотекущей шизофренией, а теперь, согласно Международной классификации болезней, называется шизотипическим расстройством. Это никакая не шизофрения. Эксперт Инна Ушакова из института имени Сербского возмутительно ввела суд в заблуждение, в духе советской практики использования психиатрии в политических целях. Из такого рода натяжек и обманов состояло все заключение.

В констатирующей части экспертного заключения написано, что состояние Косенко ухудшилось, перечислены некие примеры этого. А на вопрос суда, ухудшится ли состояние Косенко в условиях СИЗО, эксперты ответили «это не в нашей компетенции». Словно они не врачи. Теперь Михаил Косенко на полгода окажется в условиях закрытого психиатрического учреждения общего типа с принудительным лечением.

Алексей Магалиф, главный врач Клиники психологической адаптации:

Это не санаторий для психических больных, где люди в белых халатах вытирают носик, делают успокаивающие уколы и вызывают всех веселым голосом на обед. Это та же тюрьма с элементами психиатрического контроля.

Психиатрические больницы — довольно строгие учреждения. Там лежат люди, больные параноидной шизофренией, которые в состоянии приступа убивают других людей. Их сознание принципиально отличается от нормального. И вот в  такое место попадает человек, что называется, сохранный, то есть социально адаптированный, он может работать, от него не ожидаешь явных психических отклонений. Этот человек, у которого в целом сознание не нарушено, но который отличается уязвимостью нервной системы после травмы. Михаил Косенко был на амбулаторной терапии, в состоянии хорошей ремиссии. Среди людей, у которых невозможно добиться эмоционального отклика, появляется человек, испытывающий критическое отношение к своим поступкам, готовый лечиться. Это куда более грубая мера пресечения, чем тюрьма.

Андрей Бильжо, врач-психиатр, художник:

Говорить о соблюдении законов в нашей стране давно уже не приходится, особенно со стороны судебных исполнителей, но это решение мне абсолютно непонятно. Пациент, который наблюдается десять лет амбулаторно, не подлежит вообще стационарному лечению, если нет показаний. Опасность для окружающих и опасность для собственной жизни — других показаний для насильственной и принудительной госпитализации в нашей стране не существует. Решать этот вопрос может только комиссия, состоящая из психиатров в количестве из трех человек и, возможно, человека с юридическим образованием. Три психиатра как минимум должны вынести решение о стационарном лечении и о принудительной госпитализации. Спустя какое-то время эта комиссия собирается снова и смотрит, нужно ли пациенту продолжать находиться на стационарном лечении или его можно отпустить домой.

То, что происходит сейчас с Косенко, — чистое, абсолютное нарушение закона, полный бред. Судя по тому, как он себя ведет и как разговаривает, вопрос о принудительном лечении вообще не может подниматься. Этот человек не совершил никаких действий по каким-то бредовым мотивам. Это глубочайшее нарушение, и я собираюсь обратиться к Независимой ассоциации психиатров, чтобы они по этому поводу выступили и высказались.

Я не знаю вообще, зачем Косенко нужно принудительное стационарное лечение: я следил за процессом, читал все его выступления, смотрел все, что было возможно. Я не понимаю, от чего его можно лечить. Будучи человеком с пятнадцатилетним стажем работы в психиатрии, в том числе и со стажем работы в советских психиатрических больницах, и кандидатом наук как раз по этой патологии, я не вижу в сегодняшнем психическом статусе пациента Косенко патологии, тем более требующей принудительного лечения. А то, что это «лечение» нанесет вред его психике, не вызывает у меня ровным счетом никакого сомнения.

Сноб.

Ну, как уже вчера сказала, на этой неделе судов по Болотному делу, наверное, не будет. Изолятор решил дать Барабанову возможность подлечиться и отдохнуть: глаз его действительно не слишком хорош. Андрею колют под веко уколы и капают капли. Сейчас глаз не очень болит, но плохо видит: на расстоянии более метра всё расплывается. Почти уверен, что потеряет зрение на этот глаз. Руководитель учреждения уверяет, что, по словам врача, всё может восстановиться. Как рассказывает Андрей, он ударился вечером об угол полки над столом, угол попал по открытому глазу. Я вот только не вполне поняла: ведь это произошло достаточно давно? А сразу ему начали оказывать помощь, или только после нашего вмешательства? Я забыла спросить. Если кто знает — скажите. В пятницу Андрея вывозили в больницу и сделали необходимые назначения.

Спасибо, впрочем,  руководству изолятора за то, что Андрей эту неделю отдохнет (по медицинским показаниям не сможет участвовать в процессе). Надеюсь, отдохнут от этого марафона и другие участники процесса, коль скоро процесс не может идти без одного из подсудимых. Сейчас адвокат заявит в процессе ходатайство об отложении дела на неделю. И Зое спасибо Световой спасибо как человеку, который сделал это возможным, а также всем, кто участвовал в координации помощи Барабанову.

Алексей Полихович — вообще потрясающий человек. Спокойный, смелый, ироничный, с огромным чувством собственного достоинства. Прямо завидую его жене.Первым делом Алексей попросил от его имени позвать всех на завтрашний приговор Михаилу Косенко. Не на большой процесс, где один из подсудимых — сам Алексей, а именно к Михаилу, потому что если там будет мало народу, мы все будем оооочень уж скверно выглядеть. Просто отвратительно.
А сейчас Полихович остался без телевизора. Надеюсь, эта ситуация разрешится в ближайшее время.

Вот прямо заряд бодрости какой-то получаешь от общения с Артемом Савеловым. Он влетает в кабинет, спрашиваю: как дела? Он: а вот я бодрячком, сейчас у меня была утренняя зарядочка, чаёк… Камера отремонтированная суперская, ребята отличные. Я: телевизор принесли? Он: ой, не поверишь, взрослые дядьки как дети радовались: теперь у нас телевизор! Я: тяжело по три часа в одну сторону в автозаке ехать? Он: не! мы же там все вместе, общаемся, друг друга поддерживаем… не тяжело.
И еще проблема Артема такая, что он не знает, что ему отвечать на письма. Он говорит: здесь же ничего не происходит. Про что писать? Я уж и истории какие-то выдумываю смешные, чтоб людей порадовать. А то — стишки коротенькие стал писать. Про осень, про природу… Уж не знаю, как получается.

У Леонида Ковязина в камере разбита форточка. В камере холодно. Руководитель дал указание, и форточку должны были поменять вчера. Еще Леонид расстраивается, что ему в следственных запрещают обниматься с защитником, а защитник — его собственная жена. А ему замечания делают. И за руки держаться не разрешают. Но тут руководитель говорит: э, нет, вот это обнимашки не надо бы… ты же с другими адвокатами не обнимаешься? Ну вот. Освободишься — и обнимайся тогда, а встречи с защитником — они для другого. Я говорю: ну хоть за руку держать может он ее? Офицер: а то он не может… там стол этот узкий, совсем не мешает. Вот в Европе столы эти — здоровые, широкие, друг до друга не дотянуться. Специально так сделано.

Ярослав Белоусов по-прежнему один в камере лазарета. Я спрашиваю: тебе нормально? Он: ну… после стольких месяцев в больших коллективах… как вы думаете?
Телевизор у Ярослава есть, а холодильник, он говорит, не нужен. Когда было прохладно, в камеру Ярослава поставили обогреватель. Сейчас отопление включили, да и обогреватель пока не унесли.

Володя Акименков жалуется на зрение. Не то, чтоб оно сильно ухудшилось за последнее время, но оно стабильно плохое. В последний раз на обследование Володю вывозили уже почти год назад. Мы говорим руководству, что пора бы повторить. Руководитель делает запись. Зоя спрашивает: Владимир, вот нас вы видите? Он: вас — да. И гражданина начальника на дальнем конце стола вижу… но расплывчато. Куда-то с октября исчезли газеты. Надо разбираться.

Про Михаила Косенко написала Зоя Светова. Почитайте обязательно, Михаил держится мужественно и достойно. На оправдательный приговор он не рассчитывал. Настроен на борьбу. Я говорю: его отпускать бы надо. Офицер: ну, у него же есть там по делу потерпевший… Я говорю: потерпевший его не помнит и сажать не хочет. Офицер: странно, а чего Косенко судят тогда, почему он в тюрьме сидит?..

А вообще есть неприятные аспекты. Вот три недели назад ребята пожаловались мне, что они не могут заказать себе продуктов в ларьке, потому что когда ларек приходит с бланками заявлений, — они на процессах, а когда они приезжают, то не приходит ларек. Какой-то целый полковник, незнакомый мне, а может, подполковник, всё это записал и пообещал, что по всем камерам болотников ларек пройдет в понедельник. Вчера приходим, спрашиваю Полиховича: пришел ларек? Он говорит — нет, месяца три уже не видел его. Прошло, повторюсь, три недели. А зачем, спрашивается, обещал? Руководитель: может, у тебя на счету денег нет? Полихович: денег у меня полно. Целая зарплата. У меня ларька нет. И ни у кого.

Руководитель говорит: сам разберусь с этим. Но я еще прошу если не разобраться, то поговорить с тем человеком, который уже разбирался три недели назад. Как-то не слишком красиво. А потом — ну за болотников хоть мы просим, а вот люди, за которых мы не просим, когда у них процессы начинаются, — вообще лишаются, что ли, продуктов? Несмотря на все свои заявления? Вот тут что-то надо менять…

Еще более неприятный аспект — ситуация с конвоем вот в этом новом Никулинском суде, куда ребят сейчас перевели. Жалуются все: на побои, на хамство, на издевательства. Кто-то считает возможным, что это всё специально запланировано в отношении болотников. Но большинство полагает, что это — обычный стиль обращения с заключенными конвоя, который проявляет себя непрофессионально, столкнувшись с резонансным делом и не зная, что с этим делать. Есть вот эта унизительная и отвратительная сама по себе процедура обыска, когда тебе надо в коридоре раздеться догола и приседать на глазах у всех. Так много где. Но обычно хоть говорят: присядь три раза, всё, вставай. А конвойные куражатся: давай 20. Или: приседай, пока мы не скажем «хватит».  Какой-то мат, какие-то шуточки, какое-то «ты заключенный, а не человек». Что-то с этим надо делать.

Володя Акименков говорит: при нашем появлении они выстраиваются в почетный караул вдоль коридора, начинают поигрывать дубинками, щелкать электрошокерами и вообще вести себя неадекватно. Почесть такая нам особая. Но зато когда идешь сквозь этот строй, начинаешь ощущать, насколько сильней ты сам. Чем они.

Ну, перевозка эта — три часа, через Мосгорсуд, потом еще столько же — обратно. Но радует, что судят в том же суде, где судили нацбольскую молодежь. Я не поняла, что тут радостного — преемственность? Но Владимиру приятно.

Ситуация была такая: Володя в конвойке забыл, в каком стакане сидит, и что-то замешкался. Конвойный его провожает, вдруг его коллега начинает орать. Акименков сказал, что не любит, когда на него орут. И тотчас получил подзатыльник от кинолога. Не больно, но по-человечески обидно. Да это ж не только у Владимира в конвойке возникла эта ситуация…

В целом все живы, достаточно бодры, привет всем передают. А с конвоем что-то надо решать.

Кстати, нет ли среди нас благотворителей? В Бутырку очень нужны холодильники и телевизоры. Новые. Хоть немного

Блог Анны Каретниковой

Михаил Косенко Фото: Алексей Ничукин / РИА Новости

Замоскворецкий районный суд Москвы вынес третий приговор по «Болотному делу». Безработный москвич Михаил Косенко, инвалид 2-й группы по психиатрическому заболеванию, признан виновным в участии в массовых беспорядках и применении насилия к представителю власти и приговорен к принудительному лечению в стационаре общего типа. Срок лечения судья Людмила Москаленко не оговорила ― судьбу нового осужденного по делу о «массовых беспорядках» на Болотной площади 6 мая 2012 года в дальнейшем будут решать врачи. «Лента.ру» слушала приговор вместе с сестрой Михаила Косенко и пришедшими поддержать его оппозиционными активистами.

Перед входом в Замоскворецкий суд ― толпа людей. Журналисты и телеоператоры, отталкивая друг друга, бегут на второй этаж: сегодня судья Людмила Москаленко вынесет решение по делу Михаила Косенко.

Без малого полтора года назад Косенко, одетый в темные джинсы, черную куртку и рубашку красного цвета, пошел на майский митинг на Болотной площади ― «Марш миллионов», закончившийся столкновениями демонстрантов с ОМОНом. После стычек с полицией Косенко был задержан; через два месяца его одежда была изъята оперативниками в качестве вещественного доказательства. Михаилу, флегматичному усатому мужчине, было предъявлено обвинение в участии в массовых беспорядках.

Его дело было выделено в отдельное производство ― инвалид 2-й группы по психиатрическому заболеванию, которое обострилось после службы в армии, Косенко состоял на учете в ПНД. С самого первого заседания, прошедшего год назад в Замоскворецком суде, стало ясно, что обвинение будет настаивать на том, что фигурант «болотного дела» Косенко невменяем, а значит, его следует направить на принудительное лечение. Первые же слова приговора подтвердили ― так и будет.

Судья Москаленко, которую едва можно было разглядеть в толпе журналистов, от тесноты постоянно переругивавшихся между собой, зачитывала текст, почти дословно повторяющий обвинительное заключение. Их отличали лишь оговорки судьи: улица Серафимовича ― улица Серамифовича, свидетель обвинения Пузиков ― свидетель обвинения Пузик, дымовые шашки, брошенные толпой на площади, она назвала «дымовыми шавками». В зале было жарко ― пот катился по лицу судьи. Когда она открывала окно, с улицы доносилось: «Миша! Миша!» и «Сво-бо-ду!»

«Все представленные обвинением доказательства, протоколы, экспертизы суд признает достоверными. Суд приходит к выводу об участии Косенко в массовых беспорядках и применении насилия к представителю власти ― бойцу ОМОН Дмитрию Казьмину», ― тихо, с одышкой говорила Москаленко. «Судом установлено, что Косенко нанес Казьмину не менее одного удара рукой и одного удара ногой, чем причинил потерпевшему боль и временное помутнение рассудка», ― продолжала она.

Сестра подсудимого, Ксения Косенко, услышав эти слова, презрительно скривила губы. Ее брат стал единственным фигурантом «Болотного дела», которому вменяется самая тяжелая, вторая часть 318-й статьи Уголовного кодекса ― насилие в отношении представителя власти, опасное для жизни и здоровья. Максимальное наказание по ней ― 10 лет лишения свободы.

«Я как представлю, что с ним будет, мне его так жалко становится», ― со слезами в голосе сказала 86-летняя правозащитница Людмила Алексеева, которая периодически выходила в коридор перед залом суда из-за духоты.

Основными доказательствами вины фигуранта «Болотного дела» стал видеоролик, изъятый у новостного агентства «РИА-Новости»: на записи видно, как Косенко стоит за спиной мужчины, схватившего омоновца Казьмина за голову. Разобрать, что делает в этот момент сам Косенко, практически невозможно. Сам подсудимый на одном из заседаний заявлял, что «удерживал омоновца от задержаний митингующих».

Вторым доказательством вины стали показания бойцов ОМОНа Сергея Лукьянова и Максима Санаева: согласно их словам, они заметили как Казьмин, шатаясь, с ссадинами на лбу и шее, выбирался из толпы дерущихся людей на митинге 6 мая. Несмотря на то, что ни Лукьянова, ни Санаева в эпицентре стычек не было, они уверенно указали на Михаила Косенко как на участника избиения Казьмина.

Другим участником был Максим Лузянин, осужденный зимой прошлого года Замоскворецким судом. Его, не снимавшего на митинге черную маску, боец Казьмин на суде опознал и подтвердил, что Лузянин наносил ему множественные удары. В отношении Косенко такой уверенности у него не было. «Этот человек мне не знаком, я его не видел. Я вообще никакого зла не желаю товарищу Косенко. Даже если это действительно он наносил мне удары, я не хотел бы, чтобы он оказался в тюрьме», ― заявил он в ходе допроса на заседании суда в июле.

Слова Казьмина сбылись. Согласно решению Замоскворецкого суда, Косенко не попадет в тюрьму ― он будет направлен на принудительное лечение в стационар общего типа. В таких стационарах психиатрических больных обычно делают «тихими» с помощью антипсихотических препаратов и нейролептиков ― в своем последнем слове Косенко высказал опасение, что его будут лечить первыми препаратами этой группы, аминазином и запрещенным во многих странах галоперидолом, которые вызывают мышечные судороги, выпадение зубов и волос.

Осужденный к принудительному лечению может находиться в стационаре довольно долго. Раз в год комиссия врачей принимает решение ― выпустить его из больницы или оставить «подлечиться». Общая практика свидетельствует о том, что врачи неохотно выпускают пациента на волю, предпочитая держать его в клинике по несколько лет.

Окончание чтения приговора слушатели сопроводили свистом и криками «Позор!» На улице выдворенных из зала зрителей процесса встречали люди с плакатами «Власть невменяема» и «Врачи ― не палачи». Несколько человек с плакатами полицейские тащили в автозак. «Где вы все были год назад, когда его только начинали судить?» ― яростно спрашивала пикетчиков у входа Мария Баронова, проходящая подсудимой по тому же делу, что и Михаил Косенко.

Защитники Косенко и его сестра планируют обжаловать приговор судьи Москаленко. «Шанс у нас еще есть», ― выходя из здания суда, сказала Ксения Косенко.

Светлана Рейтер, Lenta.ru

Вступают адвокаты, спрашивают, к кому он имеет претензии и какие? А он, этот маленький подполковник, имеет претензии ко всем сидящим здесь людям! Вот так! Зал ахает в изумлении. Ко всем в зале или только к узникам? Подполковник подтверждает, что имеет претензии ко всем, кто сидит в клетках, они виновны, потому что просто так у нас в клетки не сажают.

Болотное дело переехало в Никулинский суд на юго-западе Москвы. Это серое шестиэтажное здание с длинными коридорами, рядами одинаковых дверей и полами и стенами, облицованными коричневой немаркой плиткой. Решетки на окнах и белый неоновый свет дополняют картину. На первый взгляд здание как здание, контора как контора, но только на первый.

Чем больше времени проводишь здесь в ожидании, пока привезут узников и начнется очередное заседание суда, тем яснее и острее чувствуешь как бы тайно заложенную в проект оскорбительную издевку.

Община «болотного дела» — их полсотни человек, это родственники, активисты, адвокаты, друзья узников, люди разных взглядов и возрастов — часами ждет начала заседания перед запертыми дверями зала 303. Ни в холле, ни на всем протяжении длинных коридоров нет ни одного стула. В первый день процесса в Никулинском суде в боковом отростке коридора еще находится маленькая банкетка, на которую садится и терпеливо ждет час и второй Людмила Михайловна Алексеева. Ей 86 лет, она помнит аресты 37-го года и процессы семидесятых. Женщину, нашедшую, где присесть, примечают чьи-то внимательные глаза, контролирующие процесс, и на следующий день банкетки нет. Ее убрали, теперь сесть негде. Даже если вам 86 лет и у вас болят ноги — стойте.

По всем ГОСТам и СНиПам шестиэтажное государственное присутствие должно иметь туалеты на каждом этаже. Но их нет, а вернее, они спрятаны за дверями без табличек. Мужик в мятой зеленой робе и желтых сандалиях, бродящий по суду со стремянкой и коробкой лампочек, объясняет мне, что туалеты забрали себе судьи и прокуроры. Там, в чинном спокойствии, в запахе дезодорантов, в размышлениях о праве и законе, они свободны от контакта с этими жалкими, вечно что-то преступающими, вечно чего-то ноющими, дурно одетыми серолицыми плебеями, для которых на первом этаже выделен один-единственный туалет. Один для всех, без различия пола. Около в него в очереди стоят молодые красивые женщины, седые мужчины с портфелями, блистательные адвокаты в строгих костюмах, стильные девочки в сапожках, продвинутые мальчики с планшетами, мрачноватые мужики в кожанках. В Никулинском суде место невольной встречи всего нашего многообразного великого народа — вот здесь, у одной на всех двери в сортир. Это как будто заскорузлый палец вертухая указывает нам всем наше место.

Судья Никишина, приятная молодая женщина со всегдашней ироничной полуулыбкой на лице, приезжает в суд в фиолетовом пальто, к которому так хорошо идет изящный шелковый платочек в сиреневых тонах. В это время большая прокурорша Костюк проходит по первому этажу суда в экстравагантном суперкоротком платье, показывающем ее ноги. Они удаляются куда-то туда, за кулисы действия, в свои комнаты, где у них, конечно же, уже заготовлены прокурорские формы, судейская мантия и черные туфли на высоких каблуках. Я вижу эти туфли на шпильках, когда милая москвичка в фиолетовом пальто Наталья Никишина, перевоплотившись в судью Вашу Честь Никишину, выходит в зал в строгой черной мантии с белой манишкой.

Судья Никишина назначает заседание на 11.30, но только это ничего не значит, потому что тяжелая, ржавая, тупая тюремная машина в своей работе не обращает на судью особенного внимания и просто не доставляет ей узников в назначенный срок. Проходит час, проходит два, но узников нет. Это не случайность, это повторяется каждый день, во вторник, в среду и в четверг. И, маясь по три часа в голом предбаннике без окон и стульев (некоторые просто садятся на пол, сидят, раскинув ноги, на кафеле, полулежат на полу с планшетами в руках и рюкзачками под спиной, а Виктор Иваныч Савелов, отец узника Артема, ходит между ними и раздает яблоки), начинаешь понимать, что главный тут даже не судья. Есть кто-то или что-то еще, нависающее с высоты, темное, важное над всем этим делом и действом. Наталья Никишина сидит тихонько где-то в недрах присутствия и терпеливо ждет, пока громыхающая дверцами автозаков, никуда не спешащая, гремящая замками и мисками, пересчитывающая головы и ложки, питающаяся человеческим страданием, удобренная кровью Магнитского, растущая из грязной жижи сталинских репрессий система соизволит выбросить из своего чрева нужных для суда людей.

Предбанник вдруг наполняется бойцами в черном. Бронежилеты, береты, подбритые виски, брутальные лица, высокие ботинки, все суровы и напряжены так, словно им предстоит прорыв через вражеские порядки. Зачищают от людей холл, становятся в цепь. С тихим ужасом в глазах, сдавленные в коридоре, за их широкими спинами стоят женщины, стоит мама Андрея Барабанова в черном траурном платке, с уже никогда не проходящим выражением страдания на измученном лице. Наконец в рации звучит: «Поднимаем, готовимся!» Они напрягаются, мрачнеют, на плече у одного из спецназовцев начинает мигать красным огоньком видеокамера, фиксируя поведение мам, жен, дедушки, адвокатов, друзей подсудимых…

Из двери на лестницу до двери в зал суда — десять шагов. Подгоняемых охраной, скованных наручниками «узников Болотной» не проводят, а почти протаскивают — не стоять, быстрее, быстрее! — на глазах родных и друзей. Но едва первый из них появляется в двери лестничного пролета, как через спины спецназа и плечи полиции обрушиваются оглушительные аплодисменты. Конвой тащит девять человек в наручниках под аплодисменты, которых не бывает ни в одном театре, под аплодисменты, которые вынимают душу, под отчаянный грохот ладоней и под громкие крики, которые не может (и не пытается) прекратить никакой спецназ: «Держитесь, ребята! Мы с вами! Держитесь! Молодцы! Держитесь!»

«Держись, братишка!» — кричит Акименкову маленькая девушка в щель между спинами спецназовцев. Ее лицо чуть выше их поясниц. Большой Акименков успевает чуть улыбнуться на ходу. «Лёшик, давай, держись! Врагу не сдается наш гордый «Варяг!» — сильным голосом очень веско говорит сыну Алексею Полиховичу его отец, тоже Алексей Полихович, мужчина в коричневой кожанке. Но все происходит слишком быстро, их тащат со страшной скоростью, сын не успевает даже голову повернуть к отцу.

А за этой стремительно несущейся цепочкой черных конвоиров и скованных наручниками людей, усиливая ощущение бреда, мчится на поводке черный ротвейлер с огромной головой, а вслед за ним пролетает его хозяин в голубоватом камуфляже и таком же кепи.

Заседания суда начинаются одинаково. В клетке из серых крашеных прутьев встают узники и говорят: «Прошу дать мне возможность сделать заявление!» Встает голодающий тринадцатый день кандидат физико-математических наук Сергей Владимирович Кривов, на лице его сияет тоненькая оправа очков, встает обычно молчащий на заседаниях Андрей Барабанов и тоже просит минуту на заявление. Акименков тоже встает. По закону они имеют право сделать заявление, но судья Никишина, сидя за длинным столом, с высоты своего подиума перебивает их, затыкает им рты и словно заталкивает обратно в клетку.

Сядьте! Не разрешаю! Не давала вам слова! Я вам слова не давала! Или вообще ничего не говорит и ведет процесс мимо них, словно они со своими жалобами и болью вообще не существуют.

Так она их гасит в эти моменты. А о чем они хотят сказать? Кривов хочет сказать, что требует положенных ему по закону протоколов судебных заседаний, а ему их не выдают. Барабанов хочет сказать, что плохо себя чувствует, у него болит голова, не видит один глаз, и он просит медицинской помощи. Ночью, встав в камере, он ударился головой о какую-то железку и с тех пор мучается болями. Он начинает фразу, а судья перебивает его, он тихим, слабым голосом снова начинает фразу, а судья снова перебивает его, он тогда опять начинает фразу, а судья вновь перебивает его, и тогда этот интеллигентный молодой человек, вегетарианец и художник, молча садится, так ничего и не сумев сказать.

А Акименков не садится. Он во всем черном, а на ногах у него пластиковые шлепанцы. Он говорит: «Ваша Честь, меня перед заседанием суда бил конвой! Ударили сзади по голове!» Но и это обстоятельство судью совсем не интересует, так же как не интересует ее и заявление Кривова на следующем заседании о том, что и его тоже в здании суда только что бил конвой. Я смотрю на этих мрачных парней в черном, кем же надо быть, чтобы бить узника? Кривов говорит о действиях конвоя против желания судьи, пересиливая ее голос своим, два голоса борются некоторое время, он все же договаривает до конца, а она тогда велит охране удалить его из зала.

Кривова ведут в наручниках, а он улыбается. Со скамеек публики ему кричат: «Держись, Сергей! Спасибо, Сергей!» Одна женщина касается его рукой, словно желая перелить ему свою силу, дать ему свое благословение, но охранник резко дергает его на ходу за наручники: «Не трогать!» За спиной их уже разгорается скандал, потому что адвокат Кривова Макаров встал и идет по залу, громко говоря судье: «Вы тогда меня тоже велите удалить… его бьют… моего подзащитного бьют… и что мне делать?» Но как бы громко ни говорил адвокат, судья на своем подиуме его не слышит, потому что не хочет слышать.

В перерыве, в маленьком буфете на семь столиков, я подхожу к Макарову и прошу показать мне записку от Кривова, где он сообщает о том, что случилось. Макаров сидит перед чашкой чая. Он уже сфотографировал записку, показывает ее мне в смартфоне. Это листок в клеточку, перегнутый пополам. «Полицай 007308. Полностью раздели в коридоре. Приказали полностью снять трусы, приседать. Я присел 3 раза. Больше отказался. 007308 начал «быковать» типа: «Ты че, отказываешься обыскиваться?» Раз 5—6 задал этот вопрос. Я молчал. В конце ударил в плечо. Несколько минут стоял абсолютно голый перед 6—8 полицаями. В несколько метрах через стекло еще двое сидело полицаев. Одна из них женщина. Как думаете, куда и как можно пожаловаться?»

Два дня подряд в суде идет допрос пострадавшего во время событий 6 мая 2012 года на Болотной площади подполковника полиции Игоря Борисовича Беловодского. Подполковник — маленький мужичок в синем костюме и розовой рубашке, с твердым, каким-то негнущимся лицом, которое не часто удается увидеть, потому что он все долгие часы допроса стоит спиной к адвокатам и залу и лицом к судье. Другие омоновцы из вежливости оборачивались на короткое время к адвокату, задающему вопросы, этот принципиально все время стоит к адвокатам спиной, словно демонстрируя им свое презрение. Он и голосом это показывает. В толпе в тот день его толкнули, ударили в плечо и оторвали один погон. Никакого ущерба здоровью он не получил, к врачам не обращался. То, что он пострадавший, он понял не сам, ему об этом сказали следователи.

Он начинает свой рассказ о событиях 6 мая уверенно, бойко и даже грозно. Смысл его речи в том, что 6 мая на Болотной площади полиция создала для демонстрантов все условия и достаточный проход, и все, кто хотел, в него проходили, и он уговаривал всех идти на площадь, а они зачем-то хотели пройти на Большой Каменный мост. И это не полиция своей цепочкой заблокировала проход, а группа провокаторов. Да, группа провокаторов среди демонстрантов заблокировала проход демонстрантов… Что за бред? В зале шум. Кто-то из адвокатов спрашивает, почему он тогда не задерживал провокаторов, но он их не задерживал, вот и все. Бойкий подполковник скачет дальше, решительным голоском рисуя полицейскую фантазию. Вины на себе и полиции он не чувствует, машущих дубинками полицейских не видел, врывающийся в толпу ОМОН не заметил, с избитыми окровавленными демонстрантами не встречался, но зато точно знает, что вся вина на людях, это они виноваты. Эту мысль подполковник на разные лады поет и так, и эдак, как бы притоптывая людей своим сердитым начальственным голоском, и вот он расходится в своем азарте все сильнее и сильнее, понимая молчащий в одурении от его речей зал как собрание людей, которых он построил, как на плацу. Но это не так.

Вступают адвокаты, спрашивают, к кому он имеет претензии и какие? А он, этот маленький подполковник, имеет претензии ко всем сидящим здесь людям!

Вот так! Зал ахает в изумлении. Ко всем в зале или только к узникам? Подполковник подтверждает, что имеет претензии ко всем, кто сидит в клетках, они виновны, потому что просто так у нас в клетки не сажают.

Если их туда посадили органы, значит, виновны, настаивает этот говорящий винт репрессивного аппарата.

Раздается грохот. Это Мария Баронова, подсудимая, сидящая среди адвокатов, с размаху швыряет чем-то о стол и истошно кричит на подполковника. Адвокат, сидящий рядом с ней, пытается ладонью зажать ей рот, но она все равно кричит в лицо маленькому кровожадному человечку, как будто свалившемуся в этот зал из времен репрессивной чумы, массовых посадок, стукачей и держиморд. Ей плохо от этой подлости, от этой лжи, от этого казенного зала, куда она месяцами ходит как на работу и где изо дня в день творится ложь и кошмар. Она кричит в зале суда, черном от обилия в нем спецназа, полиции и приставов, кричит в негнущееся лицо опешившего и вдруг умолкшего полицейского и вместе с тем кричит в хари и рожи всей этой бесконечной, уходящей в прошлое — а может, и в будущее — вереницы палачей и сволочей, казнивших свой народ, распихивавших его по тюрьмам за три колоска и лагерям за оторванный погон. «С твоей семьей такое сделают!..» Адвокат Бадамшин, держа Баронову одной рукой за плечи, другой наконец умудряется зажать ее кричащий рот. Он ведет ее к дверям и выводит из зала.

Первым отпор подполковнику дает адвокат Клювгант. В зале вдруг возникает и поднимается его хорошо выдержанный, громкий, сильный, профессиональный голос. В его голосе точная мера гнева и четкий лед презрения. «Презумпция невиновности у нас отменена? Какие у вас основания для обвинения присутствующих здесь людей?» Но это еще не все, адвокат бьет с размаха: «Ответ на этот вопрос необходим для привлечения вас к уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний!» Так с подполковником еще никто никогда не говорил, и он начинает отъезжать назад: «Я так считаю… субъективно…» И снова огрызается — это первый свидетель обвинения, который пытается рявкать и кричать на защиту, — но тут же получает в лоб четкое, понятное, ясное: «Вы на меня, как на своих подчиненных, не кричите! — Адвокат, слушайте ответ! (это судья) — Ответ готов слушать, окрики нет!» — у Клювганта быстрая реакция, и он точен.

Теперь в клетке встает для допроса свидетеля обвинения Акименков. Он стоит спокойно во весь свой немалый рост напротив полицейского подполковника, у которого над темно-синим воротником пиджака торчит неуместно розовый воротничок, лицо Акименкова бледно, это бледность заключенного, месяцами не имеющего воздуха и света и долгие часы проводящего в железном ящике автозака, а глаза его превратились в щели. Ничего между ними сейчас нет, кроме пяти метров мертвого неонового света, серой решетки клетки и пропасти душ и понятий, разделяющей узника-активиста и полицейского в штатском.

«Пострадавший! — в голосе Акименкова сарказм. Вполне здоровый мужичок в игривой розовой рубашке, весь наполненный каким-то нездоровым гневом и нервной грубостью, тут, в суде, считается пострадавшим, а он, Акименков, второй год слепнущий в тюрьме, кто тогда? — Вы знаете фабулу моего обвинения? — Это он спрашивает человека, только что сообщившего, что полагает всех сидящих в клетке виновными.

— Нет.

— Пострадавший! Снова он лепит это слово в лицо подполковнику, у которого нет никаких медицинских документов о его страданиях, да и страданий нет, а есть только оторванный неизвестно кем погон, и с этим погоном он явился в суд и попрекает им людей, которых даже и не видел на Болотной площади. — Вы знаете, что у меня в тюрьме зрение упало до 10% на одном глазу и до 20% на другом, пострадавший?

— Нет.

— Вы знаете, что есть полицейские в регионах, которые отказываются разгонять вышедший на улицы народ?

— Вопрос снят!

— Вы выполните приказ, если вам прикажут стрелять в демонстрантов? — задает Акименков свой традиционный вопрос, не обращая внимания на судью Никишину, чей голос сейчас суетливо вертится и вьется вокруг него. Судья пытается защитить маленького сердитого подполковника от слепого человека, сидящего в клетке. Подполковник молчит.

Работает адвокат Макаров. Этот грузный человек в рубашке в синюю полоску и в очках в массивной оправе наезжает на подполковника Беловодского, как бульдозер. Тот пришел в суд, про который он знает, что суд на его стороне, он пришел такой весь самоуверенный и даже чуть упоенный своей ролью гневной жертвы с оторванным погоном, — но теперь он подвергается допросу адвоката Макарова и понимает, что все не так легко и просто даже в этом суде. Макаров давит его, задавая десятки и новые десятки вопросов, касающиеся всех подробностей того, что происходило 6 мая 2012 года на Болотной площади. Даже если эти сотни вопросов, занимающие часы в заседании, имеют целью сделать пребывание свидетелей обвинения в суде тяжким и обременительным, то и тогда в них уже есть смысл. Но смысл, конечно, не только в этом. Адвокат Макаров вопросами нащупывает дыры в показаниях свидетелей обвинения, закручивает их ум в спираль, выводит их из себя. Россыпями своих бесконечных вопросов он хочет захватить и вытащить из памяти людей крупицы истины и мельчайшие подробности происходившего в тот день на площади.

Макаров очень многое знает о том, что тогда было. Он знает фамилии офицеров полиции, знает номера квадратов на оперативном плане (а подполковник их не может вспомнить, вот странно), знает, какое подразделение, под чьим началом где стояло и куда шло, знает, какие спецсредства были в кузовах грузовиков, знает несовпадения в показаниях полицейских, знает точную топографию места происшествия, которая свидетелям обвинения часто неизвестна. Они иногда даже названий улиц не знают. Упорный и тщательный, оснащенный ноутбуком и листами бумаги с записями, он на всех заседаниях терзает свидетелей обвинения бесчисленными вопросами, и я вполне верю и сам вижу, что своим маниакальным упорством он может допечь человека до белого каления и своей тщательностью довести до обморока. Его прессинг изматывает всех, включая судью Никишину, которая в конце концов устало умолкает за своим столом, сидит там с грустной улыбкой и на третьем часу работы Макарова с надеждой спрашивает: «У вас вопросы еще есть? — Конечно, Ваша Честь!»

Этот круглый, коротко стриженный человек хочет знать о событиях на Болотной площади все. Он хочет узнать, кто командовал операцией по разгону митингующих, какие приказы подполковник получал, устные и письменные, какие маневры осуществляли силы правопорядка, участвовал ли подполковник во встрече с Путиным на базе ОМОНа в Домодедове, в связи с чем утром 6 мая было принято решение о резком увеличении численности полиции в Москве, почему был изменен оперативный план, в результате чего блокирующая цепочка, первоначально не перекрывавшая Болотную площадь, была перенесена вперед и закупорила подход для огромной колонны демонстрантов, занимавшей всю ширину Якиманки. Как колонна могла пройти в узкое горлышко, созданное полицией? Ему очень трудно работать, потому что судья Никишина и две прокурорши всеми силами мешают ему. Судья снимает его вопросы по десять подряд, но ничего не может сделать с ним, потому что у него тогда находится одиннадцатый, двенадцатый… пятнадцатый. «Гособвинение панически боится этих вопросов!» — успевает он сказать негромко себе под нос, но все его слышат. Силы адвоката Макарова не иссякают никогда, упорство его не имеет границ, и он четвертый месяц делает ту работу, которая должна была бы сделать независимая думская комиссия по расследованию событий на Болотной площади, если бы у нас была Дума.

Воздух за окном становится серым. На окнах решетки снаружи и белые жалюзи внутри. Жалюзи всегда садистически опущены, чтобы не дать узникам увидеть и кусочек Божьего мира, в котором они так давно не были. Наступает вечер. Прокурорши переговариваются за своим столом, многозначительно улыбаются, хихикают и вдруг игриво предлагают адвокату Макарову сделку: обвинение не будет требовать снять вопросы защиты, если защита будет задавать их быстрее. Им кажется, что это остроумно. Макаров просит Вашу Честь прекратить ерничество гособвинения. Он готов работать весь вечер и всю ночь, засыпая несчастного подполковника вопросами, на которые тот, как сомнамбула, отвечает: «В настоящее время не помню! По 6 маю я, к сожалению, не помню… Я же сказал, не помню сейчас!» (Это он уже кричит страдальчески, замученный адвокатом.) Но и на полное запирательство подполковника, не желающего прояснять действия полиции по разгону разрешенного митинга на Болотной площади, у адвоката Макарова есть вопрос: «А почему вы уклоняетесь от ответов на вопросы защиты?»

Прокурорша Костюк, та самая, что щеголяла в ожидании заседания суда с голыми ногами и в экстравагантном платье, не выдерживает изнурительного прессинга Макарова и покидает место битвы и свое рабочее место. Она бежит из зала с коричневыми стенами, где упорно и монотонно задает вопросы неутомимый адвокат Макаров. В руке у нее голубой глянцевый смартфон, у уха легкомысленные кудряшки. Куда же вы уходите, прокурор, ведь дело еще не закончено? Ведь ваше фальшивое обвинение еще не разбито адвокатами вдребезги, ведь президент, премьер-министр, главы СК и прокуратуры еще не принесли извинения невинным узникам, ведь судья Ваша Честь Никишина еще не совершила свой судейский подвиг, запретив конвою и пальцем касаться беззащитных граждан свободной страны, ведь все газеты России и мира еще не вышли с передовицами о том, что позорище наконец завершилось и теперь гособвинению остается только думать, что оно будет объяснять своим детям, которые однажды придут из школы с урока истории и спросят: «Мама, а это ты держала невинных людей в тюрьме?» Но прокурорша бежит, может быть, вечером у нее свидание, или она ведет здоровый образ жизни и ей пора съесть котлету, или сегодня вечером у нее кино по ТВ и она уже запасла в холодильнике бутылку пива. Ничего удивительного, нормальная жизнь, в двенадцатиэтажном доме напротив суда зажигаются окна, все мы люди, и все мы рано или поздно расходимся по домам. Но только те, что сидят в клетке, пока что уйти не могут.

Алексей Поликовский. Новая Газета.